Эвакогоспитали: сражения в тылу

Тема эвакогоспиталей и их деятельности в годы Великой Отечественной войны заинтересовала меня еще в студенческие годы: мой истфак располагался тогда рядом с железнодорожным вокзалом г. Душанбе, в здании госпиталя № 4444. Написать же о них подвигло сочинение московской школьницы Л. Петровой, которое я прочитала в книге воспоминаний москвичей о войне.

...Вечер, за окном декабрьская пурга, а я сижу с бабушкой и вслух размышляю о том, с чего начать свою статью. Столько написано о войне! Бабушка помолчала и стала рассказывать: «Когда началась война, мне было всего восемь лет. Наша семья эвакуировалась в Среднюю Азию, в город Сталинабад. Как сейчас, вижу свое военное, голодное детство: отец на фронте, мама на фабрике, неделями домой не приходила, делала коробки для авто­матов и пулеметов... Я была предоставлена самой себе, очень хотелось есть. Напротив нашего барака был госпиталь, в нем долечивались молодые солдаты и лейтенанты, которым было лет 18.

Однажды, набегавшись, прихожу домой, а там с мамой разговаривает раненый боец. У него не было руки и ноги. При моем появлении они замолчали, потом мама притянула меня к себе, обняла и сказала: «Дочка, вот пришел боец Красной Армии, видишь, у него на груди золотая звезда героя. Ценой такой жертвы он защитил нашу землю от врагов и спас сотни боевых товарищей. Он пришел с просьбой, чтобы ты стала его поводырем, сопровождала его на базар, по городу и была его руками. Ты будешь носить его авоську, книги. Он будет читать их, а ты переворачивать страницы». Так я стала руками и ногами этого фактически мальчика. Это продолжалось почти два года. Мы бродили с ним по рынку, я покупала овощи, огромные яблоки, персики, расплачивалась, научилась торговаться. Он смеялся, покупал мне мороженое — самое необыкновенное тогда лакомство!

Однажды он меня привел в госпиталь и сказал, что мы выучим с ним сцену из «Евгения Онегина» и покажем ее в палате для лежачих бойцов. В этой сцене Татьяна пишет письмо Онегину, беседует со своей няней. Настал день концерта. Это была 110-я годовщина памя­ти А.С.Пушкина. На мне была тюлевая накидка с подушки, я была Татьяной, а мой лейтенант был няней, в чепце, длинной деревенской юбке и солдатской рубашке; на шее бусы.

Все замерли, сестрички примостились у кроватей раненых. И я начала ... петь. Это же была опера!

— Ах, няня, няня, здесь так душно,

Открой окно и сядь ко мне!

Поговорим о старине ...

Дальше шел монолог няни. Какая же тишина стояла в палате! Все замерли, слушая наши го­лоса. Как будто бы не было никогда войны, не разрывались снаряды, не лилась кровь, не умирали мальчики со словами: «Прощай, мамоч­ка!». А рядом был Пушкин, его любимая Татьяна и няня, Арина Ро­дионовна. Концерт окончился, я убежала домой с полным подолом гостинцев от раненых.

Вскоре госпиталь переехал в другой город, мой подшефный уехал. Наша семья переехала в Куйбышев. Столько лет пролетело, столько всего произошло, и многое уже позабылось. Но эта картина никогда не исчезнет из моей памяти: восемнадцатилетний однору­кий лейтенант с одним костылем и весело подпрыгивающая восьми­летняя девчонка идут на базар за продуктами».

Бабушка умолкла, я посмотрела на нее и поняла: она где-то да­леко-далеко, в своем босоногом детстве...

Да... Восемнадцатилетний однорукий лейтенант... Сколько их — лейтенантов, сержантов, рядовых, прошло через санпропускник Сталинабадского сортировочного эвакогоспиталя № 4444, в котором я училась?! Сотни? Тысячи? И где они теперь?

Я вспомнила, как спросила когда-то об этом родственницу своего однокурсника, Марину Федоровну — бывшую санитарку того самого госпиталя.

«Да кто ж это упомнит! — Ответила она. — Через него ведь проходили все поступающие с эшелонов раненые и больные! Доктора, да и мы тоже, оказывали им первую, самую необходимую помощь, после чего их распределяли по «профильным» госпиталям — были тогда общехирургические, челюстно-лицевые, травматолого-ортопедические, глазные, неврологические.

Операции у нас, в сортировочном, производились редко. Только в самых неотложных случаях — при гангренах, скажем, или при кровотечениях... Операционная была одна, да и врачей — всего пятеро. Среди них, помню, работали двое эвакуированных из блокадного Ленинграда — Я. И. Дохман и А. И. Слободянский. Работали без выходных по двенадцать — четырнадцать часов в сутки, да еще каждому по два-три раза в неделю выпадало круглосуточное дежурство...

Эшелоны с тыловыми госпиталями и военно-санитарные поезда с ранеными шли непрерывным потоком. После боев под Москвой (в сентябре 1941 — апреле 1942) и под Сталинградом (в июле 1943) они буквально «накатывались» один на другой. Мы тогда едва справлялись с тем, чтобы просто обмыть, переодеть людей, сменить им повязки. Измученные бойцы были молчаливы, раздражительны и срывались по пустякам. Помогали разрядить обстановку навещавшие госпиталь актеры эвакуированных в Таджикистан театров.

Помню, замешательство молодой актрисы, которая играла в пьесе по рассказам Чехова. Спектакль был смешной, и видно было, что она ожидала бурной реакции зрителей. Однако из «зрительного зала» раздался только странный стук. Девушка испуганно схватила меня за руку, не решаясь выглянуть из-за кулис. Я, как могла, утешила ее:

« — Что вы? Не расстраивайтесь. Вы очень хорошо выступили!

— А почему же они не хлопают?

— Им нечем хлопать. Они аплодируют костылями».

Молоденькая актриса, как-то сразу, сникнув, притихла и больше не сказала ни слова... К этому на самом деле было трудно привыкнуть даже нам, сотрудникам госпиталя... Особенно тяжело было нам с теми, кто поступал на долечивание, не имея ни рук, ни ног. Часто такие люди были еще и слепы. За ними был особый уход. Несмотря на усталость, с которой, казалось, мы в те дни просто сжились, мы обязательно два-три раза в день подходили к ним просто для того, чтобы подать стакан воды, поправить подушку... Многие из них тяжело переживали свое состояние. Были случаи, когда они, с трудом подсаживая друг друга обрубками рук и ног, дотягивались до подоконника и выбрасывались оттуда, предпочитая такой жизни смерть. Нужно было как-то отвлечь их от тягостных мыслей об их увечьях...

Случаи, когда санитарки спасали раненых, возвращая их оттуда, откуда, казалось, возврата нет, подробно описаны во многих книгах, посвященных медицине периода войны. В одной из них еще в студенческие годы я и прочитала о медсестре Ленинабадского эвакогоспиталя № 4452 Ф. Почомировой, которая, имея на руках грудного ребенка, выходила молодого парня-казаха, лишенного ног и тяжело раненного в голову. Шансов на выздоровление почти не было. Но после успешной операции он пришел в себя, и уход за ним поручили Фотиме. Та разве что на руках его не носила — кормила с ложечки, каждый день баловала домашними кульчами и пирожками с тыквой или зеленью. Парень так привязался к ней, что объявил родной сестрой. Так, своей любовью и заботой, выходила молодого казаха таджичка Фотима — настоящая сестра милосердия! Сколько их было в двадцати девяти эвакогоспиталях Таджикистана?! Ясно одно, что они помогли вернуть на фронт только за первые два с половиной года войны 8368 человек! Это — более 50% от общего количества воинов, поступивших в республику с тяжелейшими ранениями в 1941-1942 гг!

Задачи перед медициной стояли в Таджикистане масштабные: помимо планового развертывания эвакогоспиталей, нужно было обеспечить прием и размещение санитарных поездов с ранеными, организовать бесперебойное снабжение медучреждений военно-медицинским имуществом и санитарной техникой. Много сил требовала и противоэпидемическая работа с прибывающим эвакуированным населением. Для этого были привлечены лучшие медики республики, а также эвакуированные в Сталинабад профессора 1-го Московского им. И. М. Сеченова и Курского медицинских институтов, десятки известных советских врачей. Однако и им не сразу удалось совладать с тяжелой эпидемической ситуацией.

Обратимся к бесстрастным отчетам республиканского Института эпидемиологии: «...эвакуированные везли с собой сыпной тиф и положили начало большой его эпидемии, давно уже не имевшей места в Таджикистане... Эпидемия началась в конце ноября,... но со всей силой развернулась позже, а именно зимой и весной 1942 г... Оказавшись в необычных для себя условиях существования, эвакуированные также стали давать повышенную заболеваемость местными инфекциями — брюшным тифом, дизентерией, скарлатиной, дифтерией... 1941 г. дал повышение заболеваемости таких инфекций, как малярия, клещевой тиф, сибирская язва, бруцеллез, инфекционная желтуха, ветряная оспа, эпидемический паратиф... Была активизирована работа Института по производству бакпрепаратов. Только за 1942 г. произведено 18 тыс. л. бактериофага, 1400 л. дезвакцины жидкой, 10 тыс. л. тривакцины, 1 тыс. л. столбнячного антитоксина...». Принимались меры и по предотвращению заноса сыпного тифа в войсковые части и на промышленные предприятия. Проводилась большая профилактическая работа по предупреждению эпидемий холеры.

В результате этих мер уже к концу 1942 г. была исключена смертность от возвратного тифа, снижена с 12,9% (в 1941 г.) до 5,7% (в 1943 г.) смертность от сыпного тифа. Удалось также практически полностью исключить заболеваемость клещевым тифом и энцефалитом. Неуклонно снижалось и количество внутригоспитальных инфекций. При этом большое внимание уделялось выявлению инфекционных заболеваний и случаев малярии среди раненых: в 1941-1942 гг. в госпиталях малярия была зарегистрирована только у 8% больных.

В госпиталях ТаджССР в годы ВОВ разрабатывались и новейшие методики лечения: способ борьбы с шоком и послераневыми осложнениями, метод новокаиновой блокады А. Д. Сперанского и А. В. Вишневского при лечении тяжелых ранений; для ускорения заживления вялотекущих ран использовались 20 % арчевая мазь на вазелине и добываемое из дикорастущих в горах края кустарников можжевельника арчевое эфирное масло. Эта технология, разработанная здесь профессором Н. И. Эрлихманом, впоследствии широко применялась в советской медицине.

Когда материал готовился к печати: На одном из интернет-порталов я увидела заметку о ветеране войны Г. К. Киргинцеве, участвовавшем в составе 14-й Армии в боях за освобождение Норвегии. Тяжело раненый в голову, боец поступил в один из эвакогоспиталей г. Сталинабада. Там ему была сделана операция, но пулю хирурги извлечь так и не решились. «С тех пор так и хожу с вражеским подарком», — шутит по этому поводу ветеран, успевший встретить с ним свое восьмидесятилетие.

Ирина ДУБОВИЦКАЯ