Некоторые из основных направлений, определяющих развитие региона Центральной Азии на современном этапе

Оценивая современную ситуацию в Центральной Азии представляется уместным вернуться немного назад, в начало 90-х гг. прошлого века, когда с развалом Советского Союза в политических элитах новых независимых государств укреплялось мнение о том, что в новых условиях возможна быстрая и легкая интеграция государств региона в мировую экономику, а советская система уже не сможет помешать движению по пути независимости и экономических реформ. Однако эти процессы проходили не так просто, подчас весьма болезненно, а кроме того обозначили и серьезные проблемы.

Во всех странах региона, да и в большинстве других стран постсоветского пространства, одновременно шли два процесса: модернизации и традиционализации. Часть общества после советского модернизационного проекта, активно включилась в западный модернизационнный проект. Личные стратегии этих людей опирались на получение качественного образования, в т.ч. и в зарубежных ВУЗах, изучение иностранных языков, ориентацию в своей социальной и профессиональной жизни на интеграцию во внешний мир.

Явно обозначился и другой вектор, участники которого осознанно или вынужденно избрали своим приоритетом модели традиционализма, тем более что его в разные периоды и с разной степенью интенсивности поддерживали и власти ряда государств. В возникшей гонке суверенитетов существенной опорой для этой части общества стали поиски оснований для собственной независимости, которые уходили все дальше вглубь веков. По мнению ряда исследователей, здесь было важно, чтобы история собственного государства ни в коем случае не оказалась моложе истории соседей. Для кого-то это было «политтехнологическим упражнением», а значительная часть населения искренне поверила результатам этих изысканий.

Нельзя не заметить и определенных разочарований в общественных настроениях, обусловленных очевидным разрывом между традиционалистскими и провозглашаемыми ценностями. В ряде случаев итогом этого мировоззренческого конфликта стал уход в религиозную жизнь, где с подачи различного рода «наставников» даются простые ответы на любые, даже самые сложные вопросы. В результате любые модернистские проекты и идеи преподносятся и воспринимаются в качестве врага, с которым необходимо воевать.

Возникшее таким образом расслоение общества на часть современную и часть традиционную становится явлением гораздо более сложным и значительным по своим последствиям, чем обычная проблема социально-экономического расслоения на бедных и богатых.

Оценить численное соотношение между людьми модерна и теми, кто уходит в традиционализм, в том числе — религиозный сегодня достаточно сложно, тем более что точных статистических данных нет. Однако есть предположения, что все большая часть общества во всех странах Центральной Азии становится приверженцами традиционалистской модели.

Модернизация через глобализацию или регионализацию?

В последние 20 лет модернизация в основном связывалась с глобализацией, такие представления царили не только в Центральной Азии, но и во всем СНГ.[i] Казалось, что, чем глубже мы интегрируемся в мир, тем будет лучше. Нельзя сказать, что эти представления совсем ошибочны. Но выяснилось, что десятки миллионов наших граждан не очень нужны миру. Самое главное — для них нет работы в рамках мирового разделения труда. Отсюда — деиндустриализация. А постиндустриальной экономике объективно нужна только меньшая часть наших сограждан. «Ненужные» отбрасываются на обочину жизни — в натуральное хозяйство и в архаичный уклад. Это цементирует тот глубокий разрыв в обществе, о котором говорилось выше. Лишь немногим удается сменить свой социальный статус и получить доступ к современной жизни, о которой все знают из телевидения и интернета, о которой молодежь получает информацию в системе образования, построенной в основном на современных принципах.[ii]

Такой разрыв между ожиданиями образованной (или полуобразованной) молодежи и реальностью уже создал почву для событий «арабской весны». Весь этот процесс был нацелен на свержение режимов «третьего пути», которые сформировались после переворотов молодых образованных военных, свергавших во второй половине прошлого века традиционных лидеров — монархов и их элиты. Как ни странно, тогда это был скачек в сторону модернизации, а бравшие власть силой молодые образованные люди — модернистами. Именно в странах с такими режимами — в Ливии, Сирии, Ираке, Египте — к концу ХХ века был достигнут самый впечатляющий в арабском мире прогресс в области социальных реформ (образование, медицина, наука и т.д.). «Арабская весна», напротив, оказалась прыжком в сторону от модерна — к традиционализму (хотя и начиналась под лозунгами либеральных реформ, исходившими от городской молодежи). А путь к традиционализму, если уж на него встать (даже если потом пытаться тормозить этот процесс), ведет к росту религиозности.

Но мировые тенденции меняются. С 2008 г. начался тренд на сворачивание глобализации. Все больше протекционистских мер, все больше ограничений для движения людей, капиталов, товаров. Начался процесс деглобализации. Одновременно набирает темпы процесс регионализации, когда формируются крупные регионы активной экономической жизни с интенсивной торговлей внутри региона, со своими региональными правилами, которые на месте становятся важнее глобальных. И регионы начинают как конкурировать, так и сотрудничать между собой.

В социально-экономическом плане регионализация дает новый шанс на развитие для стран, которые оказались на периферии глобализации или заняли в ней ниши сырьевого придатка, где-то далеко внизу «пищевой цепочки» мировой экономической системы. Регионализация — это шанс на развитие по правилам, в определении которых участвуешь сам.

Однако процесс регионализации может некоторым образом менять и политические правила. И дело не в том, что региональные лидеры будут покушаться на национальный суверенитет других участников региональных объединений. В конце концов, есть пример ЕС — объединения, которое, выйдя на политический уровень, получило очень много проблем. На предыдущей стадии, до создания ЕС в 1993 г., региональный экономический проект в виде Европейского экономического сообщества выглядел более привлекательно. Опыт ЕС показывает, что с политической стадией региональной интеграции не только не надо спешить (Европа шла до этой стадии 40 лет), но, может быть, и вообще не надо о ней думать. Поэтому национальному политическому суверенитету участников региональных интеграционных объединений мало что угрожает. Дело в другом изменении политических правил.

В рамках тренда глобализации нахождение на стыке регионов выглядело очевидным преимуществом. Все мечтали быть «мостами» между Севером и Югом, Востоком и Западом и т.д. В рамках же процесса регионализации нахождение на стыке регионов — это серьезный вызов. Поэтому процесс консолидации регионов экономического развития принимает очень неприятные формы для тех, кто оказался на их стыках. Лидеры очерчивают региональные экономические границы и консолидируют приоритетных региональных партнеров. Тех, кто находится на стыке, будут тянуть в разные стороны. Для этого могут использоваться привлекательные средства — инвестиции, льготные кредиты и другие преференции. А как будут действовать международные игроки, не заинтересованные в региональных экономических проектах? Какими средствами будут их срывать? Это открытые вопросы — с потенциально очень неприятными ответами. Делить сферы влияния как в ХIХ веке, великие державы разучились. К тому же западные страны, которые после окончания холодной войны поверили в то, что их путь единственно верный, продолжают на этом настаивать, причем иногда — и силовыми методами.

Исчерпание угрозы «цветных революций»

Последние 15 лет страны постсоветского пространства, в том числе в Центральной Азии, находились под постоянной угрозой «цветных революций». США, которые конкурировали за влияние в Центральной Азии,[iii] как минимум, поощряли приход к власти прозападных элит. Некоторые эксперты считают, что дело не ограничивалось только моральным поощрением, а имела место и «прямая» поддержка, в т.ч. информационно-пропагандистская.

Городские послевыборные бунты образованной молодежи и части среднего класса поначалу застали врасплох правящие элиты многих стран. И первая волна «цветных революций» смела потерявших бдительность и не готовых к жестким контрмерам лидеров — Э. Шеварнадзе (в 2003 г.), В.Януковича (который выступал как «наследник» Л. Кучмы в 2004 г.), А. Акаева (в 2005 г.). Каждый год по перевороту. И они могли продолжаться. Под давлением находились элиты Казахстана и Узбекистана (а вне Центральной Азии — Азербайджана). Однако правящие режимы на постсоветском пространстве достаточно быстро нащупали, и в дальнейшем усовершенствовали, методы противодействия «цветным революциям». Естественно, это стало возможно только за счет сужения свобод и демократических процедур, еще большего ужесточения контроля за выборами. Результат получался ровно противоположным тому, что задумывалось: прозападные либеральные круги не только не получали власть, но и подвергались еще большему давлению со стороны властей (так сказать "на дальних подступах к выборам«).[iv]

Готовность к жестким действиям — главное условие для противодействия городским бунтам. Попытки массовых протестных акций жестко пресекались в Азербайджане, Узбекистане, Казахстане. Стало понятно, что искушенных политиков этих стран уже не пугают тысячные толпы, выходящие на протестные акции, они уверены в своих силах и способны противостоять этим вызовам.

Волна «цветных революций» разбилась о жесткость режимом. Но эта волна не прошла бесследно. Она всколыхнула общественную и политическую жизнь. И как случается в политике, вызвала не вполне предсказуемый эффект. А именно получили развитие социальные и политические тенденции, которые можно назвать «традиционной контрреволюцией».

Трансформация угроз внутренней нестабильности

Нельзя забывать, что в большинстве стран постсоветского пространства общества остаются преимущественно традиционными по своим социально-политическим взглядам и общей ментальности. В обществах сильны традиционные связи и ценности. Причем это имеет место не только в сельской местности, но и в городах. Процесс неорганизованной миграции из неблагополучных сельских районов в город протекает стихийно. Города оказались не готовы к приему новых горожан. В результате, они и не становятся горожанами, они используют только экономические возможности города, но не пользуются по назначению его социальной и культурной средой. В сухом остатке, эти новые горожане не поднимаются в своем социальном и культурном развитии до нормальных горожан. Имеет место обратный процесс — города деградируют до уровня этих новых горожан[v].

На этом фоне сильным фактором является развитие ислама в странах Центральной Азии. Новые горожане, оторванные от своих традиционных сетевых структур солидарности в кишлаках и аулах, частично воссоздают их в городах, но в еще большей степени тянутся к городским исламским проповедникам. В мечетях (не обязательно официальных) они находят поддержку. В результате, стихийная урбанизация сильно способствует исламизации (в том числе и в радикальных формах).

Все вместе — и традиционное негородское общество и новые традиционалистки настроенные горожане — создали спрос на «контрреволюцию традиционных ценностей». Этому способствовало еще и то, что первой реакцией правящих режимов в ответ на угрозу «цветных революций» (бунтов либеральной городской молодежи и части среднего класса) было как раз мобилизовать в свою защиту не только узкий слой правящей элиты и бюрократический аппарат, но и массу простых людей, разделяющих традиционные ценности. Очевидно, можно утверждать, что волна «цветных революций» в Центральной Азии захлебнулась. Ее менеджеры в западных странах несколько снизили свою активность.

Лишь в немногих странах постсоветского пространства осталась социальная база для радикальных внутриполитических изменений демократического толка. Применительно к большинству государств Центральной Азии, скорее, можно говорить о том, что в них зреет база для совсем других радикальных внутриполитических изменений. Настоящие угрозы исходят от радикальных религиозных движений. И по сравнению с ними протесты городской молодежи, интеллигенции и либералов кажутся достаточно безобидными.

Соответственно и менеджеры у новых протестов будут другие. В этой связи события, происходящие на Ближнем Востоке, имеют непосредственное отношение к странам Центральной Азии[vi]. Там США дали свободу действий своим основным региональным партнерам — Саудовской Аравии, Катару и частично Турции.[vii] Эти страны развернули активную деятельность. Для них не возникает никаких морально-этических или политических ограничений прямой поддержке оппозиционных вооруженных групп. Причем действуют они даже жестче, чем США. Достаточно вспомнить теракт против российского гражданского лайнера в Египте, жертвами которого стали 224 человека, теракты в Париже, угрозы терактов в ряде крупных европейских городов, а также уничтожение в Сирии турецкими ВВС российского бомбардировщика. В этом контексте Ближний Восток — это только первый раунд соперничества за влияние в мусульманском мире, которое разворачивается между Саудовской Аравией, Катаром, Турцией и Ираном, а возможно и отражение нового более значимого геополитического проекта.

Заключение

Страны Центральной Азии в последние годы оказались перед выбором между альтернативами сразу в двух областях. Во внутренней жизни социальные тенденции последних двух десятилетий привели к глубокому расколу между модернистски и традиционалистки настроенными частями их обществ. У каждой из этих групп свои экономические и социальные интересы, различающиеся требования к властям. В международной сфере казавшийся мощным и необратимым тренд глобализации теряет силу, все более популярными становятся идеи деглобализации; и опыт ЕС трактуется именно как таковой.

При этом перед элитами стран Центральной Азии стоит задача не просто приспособиться к этим тенденциям[viii], а обеспечить будущее своих стран и обществ; не только дать ответы на сегодняшние требования активной части населения, но и обеспечить перспективу социально-экономического развития в будущем.

[i] См., например: Карабаев Эднан. Цивилизационный ответ Азии: сквозь волны модернизма к постмодернизму // Вестник Дипломатической Академии МИД КР им. К. Дикамбаева. № 3 2014 г. С. 101-102.

[ii] Об общей направленности системы образование на воспитание современного человека (человека модерна) см., например: Абдулхоликзода Л.А. Воспитательная система студенческой молодежи в условиях модернизации образования // Таджикистан и современный мир № 1 (44) 2015. С. 81-86.

[iii] Сафранчук И.А. Конкуренция за безопасность Центральной Азии//Россия в глобальной политике. 2007. № 6. С. 112-121.

[iv] Сафранчук И.А. Трансформация угроз внутренней нестабильности в Центральной Азии // Индекс Безопасности № 3 (110) Том 20, 2014. С. 159-172.

[v] Материалы проекта «Совершенствование управления городской инфраструктурой в Узбекистане». ЦЭИ (Узбекистан), ЭСКАТО ООН, 2011-2012 гг.

[vi] Сафранчук И.А. Исламистская угроза для Центральной Азии: Афганистан и глобальный контекст // Индекс Безопасности № 4 (111) Том 20, 2014. С. 103-106.

[vii] Евгений Пастухов. Маленький гигант большой геополитики // Центр Азии № 3 (июль/август) 2013 г. С. 39-57.

[viii] В научном сообществе стран Центральной Азии преобладает общий посыл на то, чтобы приспособиться к росту религиозности общества и найти эффективные формы государственно-конфессиональных отношений. См. по этому поводу: Косиченко А.Г. Религия: сущность и актуальные проблемы. Алматы 2012, С. 155-167.